«Иерусалимский журнал» о книге «Русские корни»

23 (Medium)
страница

Рецензия на книгу Лины Городецкой «Русские корни.»

Автор Михаил Копелиович

Рецензия опубликована в «Иерусалимском журнале» №46 2013 г.

Лина Городецкая предварила свою книгу двумя короткими отзывами: прозаика Александра Каневского и профессора Роланда Кулесского. Я же проведу небольшой анализ книги.

Итак, рассказы Лины Городецкой. Их в книге двадцать восемь. В конце рецензии, то есть после анализа, я перечислю лучшие из них (на мой, разумеется, вкус). Но сперва попытаюсь выявить некие общие черты этой прозы, собственно, и подвигнувшие меня писать о ней.

Мы знаем в истории литературы женщин, скрывавших свой пол с помощью мужских псевдонимов. Лине Городецкой такой фокус не мог прийти в голову, ибо она женщина до мозга костей. Даже если бы она последовала примеру известного кинорежиссёра Киры Муратовой, которая в титрах одного из своих фильмов («Среди серых камней») «объявила» себя Иваном Сидоровым, Лине не удалось бы затушевать своё женское начало.

Главная отличительная особенность прозы Лины – сугубо женский взгляд на вещи. И дело даже не в том, что подавляющее большинство её персонажей (не все!) – женщины. Эти её героини, в особенности матери, в том числе будущие, а также бабушки, старшие сёстры, жёны, в том числе бывшие, и вдовы, неизменно проявляют такие специфически женские реакции, как действенная любовь к близким, умилённая нежность и нерассуждающая готовность помочь младшим в семье, желание их защитить, предостеречь от опрометчивых поступков. Приведу несколько примеров.

В отличном рассказе «Диагноз (Из дневника мамы)» речь идёт о ребенке, у которого в первый год жизни возникли проблемы с физическим развитием. И вот как себя ведёт мать этого мальчика:

«Звонок друзей. Выбраться вечером в кино? Нет, массажист сегодня может только вечером. Нет, пропустить нельзя. Что? Почему массажист диктует нам время? Но это лучший детский массажист, и она нужна нам, а не мы ей… Следующий звонок. Поехать на два дня за город? Невозможно, каждый день уколы и даже несколько. Да, «церебролизин» достали. Сколько он нам стоил? Какая разница, главное, что достали».

Там же: «Вечером муж сообщает, что по второй телепрограмме начинается интересный концерт. Бог с ним, с концертом, он подождёт. Потому что по твоей (это она о себе.-М.К.) программе дважды в день перед сном хвойная ванна, полчаса укрепляющих вод, чтобы скорее…»

И наконец:

«А ты ведёшь его двумя руками, согнувшись пополам, а когда устаёшь и садишься, твой неугомонный спутник (сын.- М.К.) требует идти дальше.

— Нет,- качаешь головой ты,- мама устала.

Но у него нет твоих комплексов. Он становится на четвереньки и ползёт. Это ужасно, это тебя унижает, и кажется, что все вокруг жалеют тебя. Значит, больше нет усталости. Сын даёт тебе два пальчика, и вы вместе идёте. Ты не вяжешь и не читаешь, а ждёшь его первого шага, как религиозные евреи ожидают Мессию. Тебе не хочется ни знакомиться, ни разговаривать. Мир видится злым и нехорошим, похожим на твои мысли…»

А какая нежность в мыслях стойкой в материнской любви женщины! Какие слова она находит для описания своих чувств (не забудем, это же её дневник): «Нужно много сил и терпения, вашего терпения»,- говорит ей лечащий мальчика профессор. И она (мысленно): «А откуда его набраться? Наверное, из тонкой солнечной паутинки добра и света, которую сплёл вокруг тебя твой малыш».

Героиня другого рассказа («Случайный ребёнок»), тоже мать – девочки Юли, слава Богу, вполне здоровой,- «семнадцать лет подряд (…) с пугающей регулярностью» видит сон, в котором она избавляется от будущего ребёнка. (Были у неё такие мысли во время беременности, и, хотя она себя переборола, но как бы в наказание за преступные сомнения этот страшный сон «вторгается в пространство <её > ночи».) И вот концовка этого сна:

«- Всё позади,- сказал врач,- ты умница. Только зачем было до крови кусать губы? Теперь думай о хорошем. И лежи спокойно, после аборта три часа нельзя вставать.

Она откинулась на подушку и собралась думать о хорошем. А синеглазая девочка Юля, прыгая через скакалку, попала ногой в лужу. Она заплакала и позвала: «Мама!»».

Замечательный пассаж встречаем в самой большой новелле книги – «Отец женится». Касается он не отца, потерявшего жену в теракте, и не сына, не желающего смириться с намерением отца жениться на другой женщине, а как раз этой женщины – Тамары, носящей во чреве ребёнка Алекса, отца Максима. «Тамара решила пока ничего не рассказывать Алексу. Она не будет навязывать ему ответственность за ребёнка. Если надо, сможет сама воспитать его. Она поняла это в тесном автобусе, зажатая между пассажирами. Поняла, когда интуитивно научилась защищать свой пока ничем неприметный живот от давящих чужих локтей и спин. Она даже пообщалась с малышом, попросив его принять во внимание необходимость этой поездки в тесноте. И послала ему в глубину улыбку, почувствовав непонятный прилив радости». Тут и самоотверженность женщины, боящейся разрушить союз двух мужчин, оставшихся без жены-матери, и такое достоверное и в высшей степени привлекательное чувство, как прилив радости от виртуального (как теперь бы сказали) общения со своим только ещё завязывающимся малышом.

Представляется важным, что автор не подыгрывает своим героиням, чаще погружая их в неблагоприятные, порой почти непереносимые (как в трагическом рассказе «Право на радость») условия. Легко быть хорошим, когда у тебя всё хорошо. Но истинная сущность человека проявляется в так называемых пограничных ситуациях. Великая это роль – быть Матерью. Великая потому и тогда, что и когда материнское чувство способно победить могущественный инстинкт самосохранения. Уж не знаю, выстрадала ли писательница эту этическую аксиому на собственном опыте, или пришла к ней, наблюдая чужие обстоятельства и проникаясь ими вплоть до полного (эмпатийного) переселения под кожу страждущих…

Вторая яркая черта прозы Л.Городецкой – выразительная передача детского восприятия окружающих реалий, адекватное изображение спонтанных реакций детей на явления природы и настроения близких (и ближних) людей. Возьмём рассказ «Искупление». Хотя он написан от третьего лица, но фразеологический бал в нём правит главный герой – шестилетний Даник. Вот он услышал, как мама пеняет папе за то, что он ставит ей палки в колёса. Ему это показалось странным: «Где только у мамы колёса, было непонятно». Потом Даник пошёл в школу, запасшись бутербродом, который ему сготовил нерелигиозный папа: там мирно соседствовали колбаса и сыр. Религиозная учительница велела выкинуть бутерброд в мусорник. Даник всё же сперва его попробовал, нашёл вкусным, «но раз нельзя, значит нельзя. Даник маленький, а уже запомнил, что от мяса до молока нужно ждать шесть часов, а папа вырос до потолка и ничего не знает». Но самое занятное, что, узнав о ритуальном принесении в жертву курицы по имени Сеньорита Пита, с которой он дружил, Даник назвал родителей… Насраллами. Вряд ли ребёнок знал, кто такой Насралла, но из разговоров взрослых установил, что это какое-то чудовище. Далее автор манифестально переходит на несобственно прямую речь юного мыслителя: «Да разве полагается зарезать того, кого любишь? Сеньорита Пита, наверное, искала Даника, а он предательски уехал кататься на корабле пиратов. И он не спас её».

А в упоминавшемся выше рассказе «Случайный ребёнок» (в отличие от «Искупления» речь в нём ведётся от первого лица) этот самый ребёнок, Юлька, проявляет вполне взрослое отношение к проделкам одноклассниц-сабр: «- Знаешь, мама, я сегодня видела, как Керен подговорила Ной подставить ножку Далии. А Далия в очках. Она плохо видит. Она упала и разбила коленку. Это ведь нечестно. Правда? Я им сказала, что они должны извиниться. Но они меня не поняли и только смеялись. Знаешь, мама, я должна быстро-быстро научиться их языку». Вывод вполне здрав и закономерен…

Есть в книге один страшный рассказ – «Хорошие люди». Это если не триллер, то довольно близкое его подобие. Рассказ посвящён педофилам, растлевающим маленькую девочку, и, в обычной для Л.Городецкой манере, весь построен на особенностях невинного детского восприятия ужасного, ещё не постигаемого как ужасное. В данном случае обойдусь без цитат, но можете мне поверить, что при чтении рассказа по телу бегут мурашки – и не от самого этого смрада, а именно что от контраста между действиями растлителей и первозданной целомудренной наивностью ребёнка. (До настоящего секса с Алёнкой дело пока не дошло.)

Из уже приведённых цитат видно, что Лина Городецкая владеет богатым арсеналом художественных средств, который, в сочетании с отчётливым психологизмом, формирует гибкий, выразительный язык её прозы. Хочу особо выделить присущее ей искусство детали. Вот Зина, героиня рассказа «Русские корни», давшего название всему сборнику, наклонилась погладить увязавшуюся за ней собаку – «и отдёрнула руку. Работала она в рукавицах, но руки всё равно стали серыми и самой себе неприятными, а мех у собаки был очень уж белоснежным (здесь и далее курсив в цитатах везде мой.-М.К.)». Или: мама больного мальчика фиксирует в своём дневнике: «… он не пошёл. Держит тебя за руку, а когда ты отпускаешь, его маленькие ножки тянут вниз. Он опять хватает тебя за палец и поднимается. Он хочет быть ближе к твоим глазам, губам, к твоему запаху» («Диагноз»).

Прекрасны уподобления, встречающиеся в рассказах Лины: «Пока она спала, на улице прошёл дождь, и заблудившиеся капельки неспешно спускались по оконному стеклу» («Колыбельная для Володи»). «- Вытри нос, а то он от твоих веснушек превратится в яичницу» («Кому он нужен, этот Мишка»). «И сейчас мне предстоит в побритом виде лежать перед ним в позе цыплёнка табака» («Случайный ребёнок») – последнее сравнение само по себе довольно рискованно, ибо речь идёт о женщине, «за пять минут до родов» лежащей на обследовании в родильном отделении, но в контексте данного рассказа (тоже своего рода дневник) вполне уместно. А вот как автор передаёт «устаревшее» в своей открытости любование любимой женщиной в несобственно прямой речи влюблённого в неё мужчины: «… как отказаться от женщины, с которой Алекс, наконец, обрёл душевное спокойствие? От её мягких прикосновений, чуть проглядывающей ямочки, доверительной застенчивости, которая давно вышла из моды» («Отец женится»). Выделенной аттестации присуща точность математической формулы: «доверительная застенчивость» — двучлен, дающий моментальную, но и исчерпывающую характеристику персонажа, как, к примеру, тургеневское – из «Записок охотника» — «руки и ногти в большой опрятности содержит».

И ещё одно жестокое, но столь же точное уподобление: «У Софьи Наумовны даже не было сил заплакать или объяснить ему, что желать ей счастья всё равно, что желать немому выиграть конкурс вокалистов» («Право на радость»).

Рассказы Лины Городецкой, как правило, драматичны. С одной стороны, в них сосредоточены, если использовать определение другого русского классика, обыкновенные истории, для коих своим является всяческий житейский сор, всем нам хорошо знакомый. С другой же – в жизни любого человека нередки высокие и низкие минуты, когда проявляется всё лучшее / худшее, что в нём заложено генетикой и воспитанием. Нужно найти верные ноты для изображения, как обыденности, так и звёздных (или, напротив, «преисподних») человеческих – очень человеческих!- проявлений. Автор книги «Русские корни» пусть не всегда, но часто находит эти ноты. Жёсткость ряда ситуаций, подаваемых без сентиментальности и ханжеских недоговорённостей, уже не раз отмечалась мною в этой рецензии. Теперь скажу несколько слов о более приземлённых, для изображения которых уместнее усмешливый тон – то, что в литературоведении определяется термином «комизм».

В «Случайном ребёнке» коридор абортария увешан картинками с изображением детей. Главная героиня рассказа иронизирует по этому поводу: «Удивительно ещё, что администрация не привлекала признанных классиков. Мадонны с младенцами могли стать прекрасной наглядной агитацией». Она же горько, но веско шутит насчёт своей неспособности выучить ивритский алфавит: когда она выводит эти буквы, «далет» у неё похожа «на вязальную петлю. Хоть повесься на этой петле, просто никаких сил нет одолеть перевёрнутый справа налево иврит. А вот образчик истинно еврейского печального, нет, скорее меланхоличного, юмора: младший Мишин сын Давид является к отцу с двумя новостями; «Я не знаю,- говорит он,- какой ты больше обрадуешься. (…) Я женюсь, а Ави (старший брат.-М.К.) собирается разойтись».

Отец (часовщик) «вынул из глаза лупу, словно боялся, что из-за неё он неправильно расслышал:

— Ты хотел сказать, что не знаешь, от какой новости я скорей получу инфаркт?» («Формула счастья»).

И ещё в этом же рассказе: госпожа Зальц «за сорок пять лет жизни с мужем научилась двум важным вещам – молчать и слушать, и поэтому была прекрасным собеседником».

Ну что ж. Пожалуй, пришло время исполнить обещание, данное в начале рецензии. Собственно, большую часть цитат я приводил именно из тех рассказов, которые, без всяких преувеличений, украшают книгу Лины. Добавлю к ним ещё несколько: «Ора-Двора Амсалем из Кривого Рога», «Дождь на Родине», «Звонок». Для первой книги не так уж мало, не правда ли? Разумеется, в этой книге есть вещи и более слабые, но мне в данном случае хотелось сказать о лучшем. Вот когда выйдет следующая книга, критика будет взыскательней к опытному автору. Пока же пожелаем Лине Городецкой не снижать планку, которую она поставила перед собою в книге «Русские корни».

 

 

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s