Лев Виленский. «День пятничный отцветает…»

Стандартный

Автор замечательной прозы Лев Виленский так рассказывает о себе: 

«Родился в 1973 в Днепропетровске. C 1985 по 1990 жил в Махачкале. С 1990 вернулся на родину, живу в Иерусалиме. По образованию химик. Химию не люблю, но терплю. Люблю историю. Социологию тоже. Но с этими капризными дамами, к сожалению, не связал свою судьбу. Писать начал давно, в основном, стихи, но их не публикую здесь. К прозе пришел относительно недавно, начав писать повесть о царе Хизкиягу. В Иерусалиме поневоле становишься писателем – воздух у нас особый.»

А  это  — мой любимый Левушкин рассказ. ))

День пятничный отцветает, подобно осеннему листу, желтеет и падает, неслышно, невидимо, вот он висел в воздухе на ветке, а вот уже лежит на земле.

Гаснут дневные шумы, воздух становится густым и теплым — запах снеди разносится в нем, по дворам, где старые деревья, да дети играют в прятки, по улицам, где отзвенели трамваи и не гудят автобусы, где редкий автомобиль проскакивает, стремясь до субботы успеть домой.

С лязгом падают жалюзи последней открытой лавочки, мертвое ржавое железо хранит ее вкусности до следующей недели, недовольный араб выметает бумажки от конфет, старые газеты и прочий хлам, скопившийся за день.

Я иду в синагогу, странный, худой, неверно одетый человек. И рубашка у меня пестрая, из благотворительного склада, и шляпы у меня нет, и кипа вязанная, не черная, неправильная такая кипа, но я стараюсь. Стараюсь четко печатать шаг вровень с солидными мужчинами в черном. От них пахнет табаком и стиральным порошком, некоторые знают меня в лицо и ласково улыбаются мне, некоторые шутливо грозят пальцем, мол, не по чину мундирчик у тебя, студент.

Да, я студент еврейского университета в Иерусалиме. Я уже два года в Стране, учусь и ловлю жизнь широко раскрытыми глазами и руками. Да, я вешу всего 60 килограммов, и мои ребра можно посчитать. Я учусь с утра до ночи, ворочая обоженными кислотами пальцами страницы фолиантов на английском, засыпаю над капающей бюреткой, вместо того, чтобы титровать раствор двухосновной кислоты, урываю минуты сна в переменах между лекциями на душистой траве Гиват-Рама[i], где рядом в причудливых позах лежат мои друзья и подруги по курсу, но я не гляжу на них. Мне хочется спать и есть, я жду с нетерпением, когда придет пятница, любимый мой йом-шиши[ii], в который я работаю. Знаете, кем я работаю? Я гордый работник метлы и швабры. Убираю подъезды в ортодоксальном иерусалимском районе, на улице со смешным названием Сороцкин, где еще крепкий нестарый дом, с кучей подъездов, скамейками, на которых сидят гордые мамаши с колясками, и огромной поземной автостоянкой, которую я выскребаю метлой и мою из шланга. А какие разнообразные мусорные штучки валяются на этой автостоянке! И одноразовые, со всем содержимым, использованные памперсы, и детские поломанные игрушки, старый велосипед без колеса, ручка от двери, туалетная бумага….уф, чистая, потрепанная, потерявшая вид, туфелька. Но мне хорошо платят, я, можно сказать, миллионер… а ведь мне надо купить квартиру вместе с отцом. И мы откладываем, откладываем, откладываем… копейка к копейке, агора к агоре. Хумус и питы, овощи с рынка «под конец продажи» за бесценок — и растет на счету та сумма, за которую будет куплена первая квартира.

Все началось с ее сына.

Мальчик лет пяти сидел на ступеньках, в его маленьких аккуратных руках покоилась огромная книга, в которой не было ни одной картинки. Мальчик читал сосредоточенно, не замечая потоков льющейся по ступеням мыльной воды — я гнал ее шваброй сверху, сопя и ухая, как дровосек, при каждом взмахе швабры.

— Мальчик, мальчик, вода! Двигаться! — крикнул я ему на тогдашнем моем иврите. Мне было легче произнести фразу, типа: «Осаждение меди из раствора медного купороса путем электролиза последнего платиновыми электродами при энном напряжении электрического тока». Я до сих пор говорил с торговцами на базаре фразами вроде: «Дайте мне, будьте добры…», «Не будете ли любезны», взамен надо мной смеялись, добродушно, но меня это задевало. И тогда, презрев иврит университета, я начал говорить неопределенными глагольными формами, путая роды и отчаянно раскатывая букву «хет». Меня тут же стали понимать, хотя удивленно смотрели на мои старые советские очки с огромными уродливыми стеклами, отчаянно соображая, откуда у «русского» такие хорошие гортанные «хет» и «айн». Понял меня и мальчишечка, сидевший на пути у потоков грязной воды. Он привстал с лестницы и стал в сторонке, безучастно наблюдая, как водяные струи обтекают его крепкие и грубые ботинки.

— Чего за книга? — спросил я с участием.

— Это Тора с комментариями Раши, — дружелюбно произнес мальчик, — хотите, господин, учиться вместе со мной?

Заинтересованный, я спросил, сколько мальчику лет. Оказалось — пять. Он жил в квартире номер 7, и была у него сестра, младше его, и мама. А папа — как рассказал мне мальчик — умер. И живет в лучшем мире, потому что был праведником и хорошо знал Тору.

У меня у самого совсем недавно умерла мать. Я рассказал об этом мальчику (его звали Моше), и тот удивительно спокойно и лаконично утешил меня, рассказав мне о приключении души в этом и будущем мирах, о том, что мир есть узкий мост, и не надо бояться его перейти, о том, как души праведников отдыхают от работы рядом с Господом. Я не все понял, откровенно говоря, потому что мозг мой был привычен к формулам, английским текстам статей, графикам и компьютерным программам для их построения. А Моше, рассказав мне о душах, и став моим проводником из пустыни египетской к Горе Синай, каждую пятницу беседовал со мной на лестнице — недолго, но с достоинством, и выносил мне на одноразовой тарелочке кусок кугеля, или фаршированной рыбы.

На еду я набрасывался с жадностью. Она пахла домом, уютом, женскими нежными руками, которые ее приготовили. Для меня, точившего вареную картошку да дешевую колбасу, такая нехитрая субботняя еда становилась манной небесной. Я восторженно глядел на своего маленького товарища, как глядели евреи три с половиной тысячи лет назад на самого пророка Моше-Рабейну. Как-то во время нашей беседы дверь его квартиры под номером «7» распахнулась и оттуда выглянула шаловливая белокурая Ривка, сестра, а потом на лестничную площадку вышла и мама, и позвала меня вовнутрь.

Мне было немного неудобно — в своих высоких грязных ботинках, засмальцованных джинсах и клетчатой рубахе я походил на ковбоя-бродягу, или на батрака с американской фермы.

— Ты часто говоришь с моим сыном, а он с плохими людьми разговаривать не станет, — улыбнулась мне хозяйка, — меня зовут Рахель. А тебя?

Я представился. Мне было немного конфузливо — двадцатилетний студент с растрепанными вихрами, я, наверное, выглядел ужасно. А Рахель… она была необыкновенной красавицей!

Знаете этот тип благородной еврейской женщины, молодой жены и матери, относящейся к ортодоксальной, самой еврейской части нашего народа? Нет, Рахель не была экранной или плакатной красоткой. Невысокая, худенькая, одетая в неброское платье, длинное и простое, закрывавшее ее руки и ноги, с умным нежным лицом, расцветающим от неожиданной улыбки, с белыми-белыми руками и аккуратно убранными волосами (позже я понял, что это парик, но это было позже). Но столько внутренней, затаенной, огромной красоты было в этой женщине, что я обомлел. Она посадила меня за стол, и хорошо накормила. Я ел не разбирая — махом выпил две тарелки бульона, отправил в рот вкусную лапшу с гречневой кашей, жареную рыбу, и запил все стаканом простенькой воды с сиропом.

— Как ты вкусно ешь, — сказала, улыбаясь, Рахель, — приходи к нам на Шабат. Ты ведь соблюдаешь Его?

Разомлев от домашней еды, я чуть не задремал на стуле, но идея провести Шабат вместе с Рахель разбудила меня моментально. Я согласился. На последнем, гудевшем, как улей, автобусе, я помчался домой, хорошенько вымылся, нашел у себя одну рубаху, которую можно было носить, и уже пешком отправился на улицу Сороцкин.

Там, успев как раз к началу субботней молитвы, я с удовольствием стоял в синагоге — поближе к выходу — рядом с теми людьми, чьи полы я драил еще несколько часов назад. Склонялись над молитвенниками древние старики и молодые ребята в черных шляпах и лапсердаках, синагога гудела как улей, и, раскачиваясь в такт молитвам, пел народ мой о переходе через Ярден, о Синайском откровении, а потом вся синагога содрогнулась от вставших одновременно евреев, и в тишине началась «Шмоне-эсре»[iii], и я бил себя кулаком в грудь напротив сердца, произнося страшные слова молитвы:

«Прости нас Отец наш, ибо мы преступны, прости нам грехи наши…».

А потом хором, под затейливую мелодию, которая так и звала пуститься в пляс, запели хасиды, и я пел вместе с ними:

«Лехо доди ликрас кало! Пене Шабос некабело![iv]»

Шла к нам царица Суббота. Из-за Масличной горы, откуда струилась потоками ароматная ночь, шла она, украшенная звездными блестками, и молодой месяц сиял в короне ее, и я шел из синагоги домой к Рахель. На сердце моем лежало какое-то нечеловеческое спокойствие. Молчала улица, не было слышно машин, прохладный ночной ветер овевал мою буйную голову. Мимо меня шли, степенно беседуя, молившиеся со мной обитатели дома на улице Сороцкин, хлопали меня по плечу, желали хорошего Шабеса. Я был дома. Дома. Это ощущение еще усилилось, когда передо мной открылась дверь квартиры номер семь.

Сегодня я понимаю, что Рахель жила бедно. Вдова с двумя детьми, она покупала самые простые продукты. Но как же славно и вкусно она готовила! Какие чудные запахи витали над столом! И когда я присел в приготовленное мне место во главе стола — мне преподнесли бокал для кидуша[v], и Рахель подвинула ко мне халу под простым белоснежным полотенцем.

Да, евреи… Я сотворил кидуш, как положено. Этому я уже научился. Я аккуратно разломал халу и посыпал ее солью, и разделил ее по числу сидевших за столом.

А потом… потом Рахель протянула мне маленькую книжечку в сафьяновом переплете. В ней надо было прочитать на иврите короткую речь, показавшуюся мне длинной. Запинаясь, я начал читать:

«Жену достойную кто нашел…»[vi]

Моему удивлению не было предела. Я никогда не думал о женитьбе, но когда я посмотрел в серые, глядевшие на меня с нежностью, глаза этой женщины, чьи маленькие руки приготовили вкусную еду, хлопотали по дому, убирали каждый уголок перед субботой, я сглотнул ком в горле… и продолжал читать.

Мой иврит оставлял желать лучшего. Поэтому потом я молчал, смакуя фаршированную рыбу, упругие и мягкие куриные «пульки», густой наваристый бульон с крутым яйцом, и сладкий с перцем иерусалимский кугель. Я ел, и ловил на себе любопытные взгляды Моше и Ривки, и нежный взгляд их матери, подкладывающей мне особенно лакомые кусочки.

Я готов был упасть перед ней на колени и заплакать. Я готов был целовать ее маленькие ноги в праздничных туфельках на невысоком каблуке. Я давил в себе желание взять ее на руки и носить по комнате. Я пел про себя от восторга.

После субботнего ужина она не отпустила меня домой. Дети ушли играть в свои комнаты. А мы сели с Рахелью на старый кожаный диван, стоявший несколько в тени — в комнате горела всего одна лампа. А зажигать остальные было нельзя — ибо зажжение огня в Шабат есть величайший грех. Мы сидели в разных концах дивана, я, зная, как следует себя вести с религиозной женщиной, старался поддерживать беседу, не спрашивая при этом нескромных вопросов. Мы немного поговорили о жизни, потом она вдруг всплеснула руками:

— Ты так напомнил мне моего покойного Дова…Особенно когда ты солил халу! У него тоже был такой сосредоточенный вид.

— Да я …как химик, умею аккуратно рассыпать порошкообразное вещество, — ввернул я умное слово на иврите.

— Ты милый, — сказала Рахель, — я понимаю, что тебе надо домой… но я не хочу, чтобы ты уходил.

Она дала мне сверток с фаршированной рыбой и долго махала мне рукой из окна, когда я переходил пустынную в этот вечер улицу Сороцкин.

На следующий Шабат я снова пришел к Рахель. И на следующий после него.

Мой отец с удовольствием ел фаршированную рыбу, которую готовила Рахель, и слезы текли по его постаревшему лицу. Тогда впервые я понял, что отец слабее меня. Мне было страшно.

А когда я приходил в ее дом, уютный и чистый, и меня весело встречали ее дети, которым я покупал самые дорогие конфеты в прозрачных бумажках, и с порога по-субботнему опрятного дома, вместе со свечами на столе, мне светила и грела улыбка Рахели, в душе словно бы распахивались какие-то ворота, и становилось легко и свободно. А ночью Рахель приходила ко мне во сне, и я не хотел просыпаться утром, ловя сны за хвостик.

Однажды, когда я был у нее на Шабат в очередной раз, на улице зарядил сильный ливень. Рахель уговорила меня остаться. Мы говорили о том, о сем, немного о политике, чуть-чуть о поднятии цен, о детях, постепенно разговор перешел на тему, которую я никогда не задевал. На отношения мужчины и женщины.

Она стояла у окна. На улице сильный дождь стучал в стекла, выл ветер. Рахель взглянула на меня своими серыми глазами, и неодолимая сила бросила меня к ней. Ее руки сплелись у меня на затылке. Мы поцеловались, раз, другой… а потом, под аккомпанемент ветра и бури я взял на руки ее легонькое горячее тело и отнес в спальню, где стояла только аккуратно застеленная супружеская кровать и маленький шкаф для одежды. Я любил ее ночь напролет, неистово, страстно, не останавливаясь… я был молод, и она нравилась мне так сильно, как ни одна женщина в мире не могла мне нравиться. Под утро она тихонько выскользнула из-под моей руки, разбудила меня, ибо детям не следовало видеть меня с утра, и я вышел в серую мглу дождя, со свертком в руках. В свертке, кроме фаршированной рыбы и кугеля, лежала маленькая записка: «Я люблю тебя!», — писала Рахель смешным круглым почерком, — «храни тебя Б-г!».

Мы встречались с ней только по вечерам в пятницу, и я уходил от нее, окрыленный и счастливый, под утро. Мои однокурсницы с удивлением замечали, что я не смотрю на них. А я и не мог — вульгарные местечковые девицы, корчившие из себя светских дам, и спокойно рассказывавшие мне, что у них сегодня течка, и как неслабо они провели ночь с тем-то и тем-то вызывали у меня такое отвращение, что я с трудом давил себя. Будни пролетали для меня медленно — я с нетерпением ждал своей пятничной работы, молитвы в синагоге, теплой домашней еды и прикосновения рук и языка любимой женщины. Несколько раз я — честный еврейский мальчик — предлагал ей выйти за меня замуж. Она только вздыхала и гладила меня по голове… ей было 28 лет.

А потом ее сосватал добрый и хороший человек, у которого была бакалейная лавка, и который остался холостяком из-за своей отталкивающей внешности — на лице у него были одни сплошные огромные губы и толстый мясистый нос. Он не знал Торы, но его толстый бумажник, который он то и дело вынимал волосатыми сильными пальцами, перекрыл все.

Они пригласили меня на Шабат.

Я мучительно улыбался так, что сводило скулы. С уважением принял от мужа Рахели — а звали его Хаим — кусок халы, долго смотрел, как он, некрасиво морщась, с шумом втягивал в себя бульон, зажав ложку в мохнатом кулаке. А Рахель с гордостью смотрела на нового мужа, изредка прибодряющим взглядом глядя на детей. Те с настороженностью глядели на нового папу.

Когда я выходил, Рахель сунула мне в руки завернутый в белую бумагу сверток. Я развернул его под фонарем. Там была маленькая записка. Тот же смешной круглый почерк: «Прости, милый, Господу было угодно…». И лежала вкусная фаршированная рыба.

Был месяц апрель. Пахло новой листвой. Над Городом, в темной глубине шабатнего неба, летели стаи перелетных птиц, курлыкая и хлопая крыльями.

Словно огнем пронзило мне сердце. Дыхание сперло. Я бросил вкусную рыбу прямо на мостовую, и, давясь рыданиями, вытащил из кармана мятую пачку сигарет, с отвращением закурил…

Дома отец, не получивший порции рыбы, отец, которого я — ничтоже сумняшеся — уже не считал никаким авторитетом, долго смотрел на меня. Он плохо понимал в жизни, мой отец. Так мне казалось.

— Вот ты и повзрослел на Субботу, сынок, — сказал он неожиданно. И налил мне стакан виски.

Иерусалим, 2013


[i] Кампус Еврейского Университета в Иерусалиме

[ii] Йом Шиши — , «шестой день», пятница (ивр.)

[iii] Одна из центральных молитв иудейского молитвенного канона, восемнадцать благословений, произносится стоя.

[iv] «Идем, друг мой, навстречу невесте, радостно встретим Субботу» — гимн, который поется в пятницу в синагоге вечером. Автор гимна — поэт и каббалист Алкабец, живший в городе Цфате в 15 веке.

[v] Молитва перед трапезой — благословление вина и хлеба.

[vi] Обязательный отрывок из ТАНАХ, который муж читает жене за субботним столом.

DSCN1311 (Medium)

Недавно издана книга прозы Льва Виленского.  О ней можно узнать по ссылке: «Иерусалим и его обитатели».

2

Реклама

Лев Виленский. «День пятничный отцветает…»: Один комментарий

  1. Альмира

    Сказать понравилось- ничего не сказать…А где книгу можно купить? Она может быть в русских магазинах?Спасибо большое за знакомство с чудесным писателем..

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s