Ефим Фомин. «Комиссар, комиссар, улыбнитесь…»

Стандартный

Еврейские глаза, советское воспитание… Комиссар Фомин…Его любимой песней была песня из фильма «Дети капитана Гранта»    И когда становилось  тяжело на душе, он напевал «Капитан, капитан, улыбнитесь…»… Черноволосый  молодой мужчина  с немного  грустным взглядом   —  таким  мы видим  полкового  комиссара Фомина  на фотографии. Он взял на себя руководство обороны  Брестской крепости, и защищал ее до последнего… Ему было всего 32, а солдаты считали его своим отцом… Но предатели были всегда…

Всего за три месяца до войны попал Ефим Моисеевич Фомин в Брестскую крепость, но бойцы полка сразу почувствовали, что это человек, с которым можно поделиться всем, и радостью и бедой, а главное, найти поддержку, совет и действенную помощь.

Сын кузнеца и швеи из  маленького  белорусского городка  Колышки под Витебском,  вырос он сиротой. Оставил родственников, приютивших его после смерти родителей и ушел в детский дом. А дальше, классическая история взросления советского паренька того времени…Работа на сапожной  фабрике  в  Витебске,  переезд в Псков, продвижение по комсомольской линии. А затем стал Ефим Фомин командиром Красной Армии.

24c

К началу войны он уже был женат и имел маленького сына Юру. 21 июня Фомин собирался в Латвию, чтобы перевезти семью к себе в Брест. Не успел…К счастью его жены и сына, которые успели эвакуироваться из Латвии.

А Фомину пришлось 22 июня стать боевым комиссаром. Он не был классическим бесстрашным героем. И люди знавшие его, не замечали ничего выдающегося и боевого в его лице. Но он был Человеком, который умел отвечать за свои поступки. И еще, ему были дороги его солдаты…

newphoto5062

О Ефиме Фомине рассказывается в очерке об истории Брестской крепости:

«Ему было всего тридцать два года, и он еще многого  ждал  от  жизни.  У него была дорогая его сердцу семья, сын, которого он очень любил, и  тревога за судьбу близких всегда  неотступно  жила  в  его  памяти  рядом  со  всеми заботами, горестями и опасностями, что тяжко легли на его  плечи  с  первого дня обороны крепости.

Вскоре после того как  начался  обстрел,  Фомин  вместе  с  Матевосяном сбежал по лестнице в подвал под  штабом  полка,  где  к  этому  времени  уже собралось сотни полторы бойцов из штабных и хозяйственных подразделений.  Он едва успел выскочить из кабинета, куда попал зажигательный снаряд, и  пришел вниз полураздетым, как застала его в постели война,  неся  под  мышкой  свое обмундирование. Здесь, в подвале, было много таких же полураздетых людей,  и приход Фомина остался незамеченным. Он был так же бледен, как другие, и  так же опасливо прислушивался к грохоту близких взрывов, сотрясавших подвал.  Он был явно растерян, как и  все,  и  вполголоса  расспрашивал  Матевосяна,  не думает ли он, что это рвутся склады боеприпасов,  подожженные  диверсантами.Он как бы боялся произнести последнее роковое слово — «война».

Потом он оделся. И как только на нем оказалась комиссарская гимнастерка с четырьмя шпалами на петлицах и  он  привычным  движением  затянул  поясной ремень, все узнали его. Какое-то движение прошло по подвалу, и  десятки  пар глаз разом обратились к нему. Он прочел в этих глазах немой вопрос,  горячее желание повиноваться и неудержимое стремление к действию. Люди видели в  нем представителя партии, комиссара, командира, они верили, что только он сейчас знает, что надо делать. Пусть он  был  таким  же  неопытным,  необстрелянным воином, как они, таким же смертным  человеком,  внезапно  оказавшимся  среди бушующей грозной стихии войны! Эти вопрошающие, требовательные  глаза  сразу напомнили ему, что он был не просто человеком  и  не  только  воином,  но  и комиссаром.  И  с   этим   сознанием   последние   следы   растерянности   и нерешительности исчезли с его лица,  и  обычным  спокойным,  ровным  голосом комиссар отдал свои первые приказания.

С этой минуты и до конца  Фомин  уже  никогда  не  забывал,  что  он  — комиссар. Если слезы  бессильного  гнева,  отчаяния  и  жалости  к  гибнущим товарищам выступали у него на глазах, то это было  только  в  темноте  ночи, когда никто не мог видеть его лица. Люди неизменно видели  его  суровым,  но спокойным и глубоко уверенным в успешном исходе этой  трудной  борьбы.  Лишь однажды в разговоре с Матевосяном в  минуту  краткого  затишья  вырвалось  у Фомина то, что он скрывал ото всех в самой глубине души.

—  Все-таки  одинокому  умирать  легче,  —  вздохнув,  тихо  сказал  он комсоргу. — Легче, когда знаешь, что твоя смерть не будет бедой для других.

Больше он не сказал ничего, и Матевосян в ответ промолчал,  понимая,  о чем думает комиссар.

Он был комиссаром в самом высоком смысле этого слова, показывая во всем пример смелости, самоотверженности и скромности.  Уже  вскоре  ему  пришлось надеть  гимнастерку  простого  бойца:  гитлеровские  снайперы  и  диверсанты охотились прежде всего за нашими командирами,  и  всему  командному  составу было приказано переодеться. Но и в этой гимнастерке Фомина знали все,  —  он появлялся в самых опасных мостах и порой сам вел людей в атаки. Он почти  не спал, изнывал от голода и жажды, как и его бойцы, но воду и пищу,  когда  их удавалось достать, получал последним, строго следя, чтобы  ему  не  вздумали оказать какое-нибудь предпочтение перед другими.

Несколько раз разведчики, обыскивавшие  убитых  гитлеровцев,  приносили Фомину найденные в немецких ранцах галеты или булочки. Он отправлял все  это в подвалы — детям и женщинам, не оставляя себе ни  крошки.  Однажды  мучимые жаждой  бойцы  выкопали  в  подвале,  где  находились   раненые,   небольшую ямку-колодец, дававшую около стакана воды в час. Первую порцию этой  воды  — мутной и грязной — фельдшер Милькевич принес наверх комиссару, предлагая ему напиться.

Был жаркий день, и вторые сутки во рту Фомина не было ни  капли  влаги. Высохшие губы  его  растрескались,  он  тяжело  дышал.  Но  когда  Милькевич протянул ему стакан, комиссар строго поднял  на  него  красные,  воспаленные бессонницей глаза.

— Унесите раненым! — хрипло сказал он, и  это  было  сказано  так,  что возражать Милькевич не посмел.

Уже в конце обороны  Фомин  был  ранен  в  руку  при  разрыве  немецкой гранаты, брошенной в окно. Он спустился в  подвал  на  перевязку.  Но  когда санитар,  около  которого  столпились  несколько  раненых   бойцов,   увидев комиссара, кинулся к нему, Фомин остановил его.

— Сначала их! — коротко приказал он. И, присев на ящик  в  углу,  ждал, пока до него дойдет очередь.

Долгое время участь Фомина оставалась неизвестной. О нем  ходили  самые разноречивые слухи. Одни  говорили,  что  комиссар  убит  во  время  боев  в крепости, другие слышали, что он попал в плен. Так или иначе, никто не видел своими глазами ни его гибели, ни его пленения, и все эти версии  приходилось брать под вопрос.

Судьба Фомина выяснилась только после того, как  удалось  найти  в Бельском районе  Калининской  области  бывшего  сержанта  84-го  стрелкового полка, а ныне  директора  средней  школы,  Александра  Сергеевича  Ребзуева.

Сержант Ребзуев 29 и 30 июня оказался вместе с полковым комиссаром  в  одном из помещений казармы, когда гитлеровские  диверсанты  подорвали  взрывчаткой эту часть здания. Бойцы и командиры, находившиеся здесь, в большинстве своем были уничтожены этим взрывом, засыпаны и задавлены обломками  стен,  а  тех, кто еще остался жив, автоматчики вытащили полуживыми из-под развалин и взяли в плен. Среди них были комиссар Фомин и сержант Ребзуев.

Пленных привели в чувство и под  сильным  конвоем  погнали  к  Холмским воротам. Там их встретил гитлеровский офицер, хорошо  говоривший  по-русски,который приказал автоматчикам тщательно обыскать каждого из них.

Все документы советских командиров были  давно  уничтожены  по  приказу Фомина. Сам комиссар был одет в простую солдатскую  стеганку  и  гимнастерку без знаков различия. Исхудалый, обросший бородой, в  изодранной  одежде,  он ничем не отличался от других пленных, и  бойцы  надеялись,  что  им  удастся скрыть от врагов, кем был этот человек, и спасти жизнь своему комиссару.

Но среди пленников оказался предатель, который не  перебежал  раньше  к врагу, видимо, только потому, что боялся получить пулю в спину от  советских бойцов. Теперь наступил его час, и он решил выслужиться перед  гитлеровцами.

Льстиво улыбаясь, он выступил из шеренги пленных и обратился к офицеру.

— Господин офицер, вот этот человек  — не солдат, — вкрадчиво  сказал  он, указывая на Фомина. — Это комиссар, большой комиссар. Он велел  нам  драться до конца и не сдаваться в плен.

Офицер отдал короткое приказание, и автоматчики  вытолкнули  Фомина  из шеренги. Улыбка сползла с  лица  предателя  —  воспаленные,  запавшие  глаза пленных смотрели на него с немой угрозой. Один из немецких солдат подтолкнул его прикладом, и, сразу стушевавшись, предатель снова стал в шеренгу.

Несколько автоматчиков по приказу офицера окружили комиссара кольцом  и повели его через Холмские ворота на  берег  Мухавца.  Минуту  спустя  оттуда донеслись очереди автоматов.

В это время недалеко от ворот на берегу  Мухавца  находилась  еще  одна группа пленных — советских бойцов. Среди них были и бойцы 84-го полка, сразу узнавшие своего комиссара. Они видели, как автоматчики  поставили  Фомина  у  крепостной стены, как комиссар вскинул руку, что-то крикнул,  но  голос  его тотчас же был заглушен выстрелами.

Остальных пленных спустя полчаса под конвоем вывели из крепости. Уже  в сумерки их пригнали к небольшому каменному сараю  на  берегу  Буга  и  здесь заперли на ночь.  А  когда  на  следующее  утро  конвоиры  открыли  двери  и раздалась команда выходить, немецкая охрана недосчиталась одного из пленных.

В темном углу сарая на соломе валялся труп человека, который накануне предал комиссара  Фомина.  Он  лежал,  закинув  назад   голову,   страшно   выпучивостекленевшие глаза, и на горле его были ясно видны синие отпечатки пальцев.Это была расплата за предательство.»

Организатору и руководителю легендарной обороны Брестской крепости было всего тридцать два… И было ему страшно, как всем. Но иначе он не мог… И  я рада была узнать, что предатель получил сразу по заслугам… Хотя не вернешь этим большого и светлого человека с чуть грустной улыбкой, который поддерживал себя песней «Капитан, капитан, улыбнитесь…»

Ефим  Моисеевич  Фомин  посмертно  награжден  орденом Ленина. А главную награду получил его сын Юрий Фомин

0610_10

киевлянин, кандидат исторических наук, узнав подробности гибели отца:

В 1951 году, будучи студентом, я поехал в Брест с надеждой узнать что-либо об отце. В военкомате мне показали окружную газету “Во славу Родины” с материалами об обнаруженных в развалинах крепости останках 34 советских воинов, их оружии и вещах. В командирской сумке был найден частично сохранившийся приказ по крепости от 24 июня 1941 года, где в числе руководителей обороны был назван полковой комиссар Фомин.
   Из редакции названной газеты мне сообщили адрес одного из защитников Брестской крепости, бывшего писаря штаба 84 стрелкового полка А.М. Филя, проживавшего в Якутии. Я послал ему письмо и в январе 1952 года получил ответ. А.М. Филь рассказал, что сражался в крепости под командованием комиссара Фомина, ему известно, что контуженый комиссар с несколькими бойцами был схвачен фашистами и казнен.» 

№70. Письмо рядового писаря штаба 84 сп Александра Митрофановича Филя Юрию Ефимовичу Фомину — сыну Ефима Моисеевича Фомина.

 Тов. Фомин Ю.Е.

Если Вы сын Ефима Моисеевича Фомина, прошу Вас перед чтением письма моего, встаньте. Пусть светлой памятью в Вашем сыновнем сердце встанет образ честного воина, мужественного защитника земли русской, героя Отечественной войны с черными силами врага, бесстрашного руководителя героической обороны крепости Брест-Литовск в июне 1941 г….

Полкового комиссара Фомина Ефима Моисеевича я знаю по службе в 84 сп, 6 с.к.д. Когда он прибыл к нам, я уже служил при штабе части. Ниже среднего роста, плотный, свежевыбритый, румяный, он с первых дней своим вниманием к каждой мелочи, к самому незначительному недостатку, своей отзывчивостью и простотой приобрел доброе имя красноармейской среды — «отец». К его помощи, без робости в сердце, прибегали все члены большого коллектива. Ефим Моисеевич был всегда среди бойцов. Я не помню такого дня или вечера, когда бы он не побывал в подразделениях в свободное время от занятия. Я не помню такого случая, чтобы комиссар не удовлетворил просьбу обратившегося. Строгость и доброта, требовательность и практическая помощь — были его повседневным распорядком воспитания личного состава части. До позднего часа (до отбоя) комиссар Фомин — «отец» — переходил из расположения своего подразделения в другое, беседовал на различные темы личной жизни, военной, интересовался запросами, желаниями бойцов, рассказывал истории былых походов Красной Армии, разъяснял политику врагов, призывал к учебе, бдительности и верности присяге. Иногда в тесном кругу собравшихся бойцов вел беседы, как говорят, «задушевные» на различные интимные темы, веселил и шутил. Очень часто бывал в расположении штабных работников, которые жили на одном с ним этаже, по одному с ним коридору. Когда в беседах о родных бойцы-штабисты (в том числе и я) вспоминали о детях и женах, комиссар Фомин (как сейчас помню), сидя на койке, потупил взор, по тотчас, улыбнувшись, поддержал разговор рассказом о своей семье, которая находилась в Латвийской ССР. Если это Вы — его сын, то он очень много рассказывал о Вас. Тогда он говорил о сынишке забавном, хорошем, которого он очень любил.

До последнего дня перед войной он жил в крепости, в своем кабинете, на втором этаже. Если Вы были там, в крепости, то должны припомнить… 

21. VI.41 г. по приказу командования Зап. ОВО части 6 и 42 сд были выведены на полигон, для учений на рассвете 22.VI.41 г. в отборном составе. Командир части майор Дородных выехал с батальонами в 22.30 из крепости. Комиссар Фомин Е.М. отправился на вокзал для поездки за семьей. В связи с выездом на учения зав. делопроизводством техн. инт. 2-го ранга Невзорова П., я остался по приказу командования исполнять должность зав. делопроизводством. В этот вечер, тихий и теплый, в крепости демонстрировались кинофильмы «4-й перископ», «Цирк», «Руслан и Людмила» и др. В здании гарнизонного клуба (у развалин Белого дворца войска польского), где демонстрировался кинофильм «4-й перископ», перед началом сеанса комиссар Фомин провел короткую беседу о содержании фильма, указав на подлые происки врагов социалистической Родины, после чего в окружении бойцов стоял возле клуба, как бы продолжая начатую беседу перед зрителями. Уходя от клуба, комиссар простился с бойцами, заявив, что он бы продолжил беседу, но служебный долг требует от него отъезда на короткое время. Миром и счастьем веяло в этот чудесный вечер. Крепость отдыхала.

Примерно в 1.00 комиссар Фомин вернулся с вокзала. Это было уже начало рокового 22.VI.41 г. Состав штабных работников еще не спал, и он зашел узнать, почему это так. Мы занимались кто чем. Я в тот вечер писал письмо домой и так не закончил, оставил до утра, многие читали книги. На наш вопрос, почему не уехали, комиссар Фомин ответил: «Небольшая странность, даже неожиданность, билеты все проданы». Потом немного пошутил и ушел спать. Мы тоже легли.

На рассвете в 4.00 первый разорвавшийся снаряд попал в маленький дом против госпитальных ворот, а затем… началась война.

В трудные минуты сражений, в кульминационные пункты атак Ваш отец всегда находил слова для сердца русского, советского воина. Как сыну, Вам хочу сказать немного больше обычного рассказа. Ваш отец очень любил человеческую простую жизнь. Он очень любил бойцов, наших советских, и от всего сердца, всеми фибрами души презирал врагов и паникеров. Он страшно ненавидел фрицев и Гансов. Когда ему докладывали о павших бойцах, у него из мужественных глаз полились слезы. Он много раз, применяя все виды тактической хитрости, организовывал прорыв и выход из крепости под своим руководством, но… было невозможно. Наша небольшая группа, почти безоружная, была окружена частями (как я узнал из корреспонденции в 1950 г.) 12-го арм. корпуса врага.

28. VI.41 г. был самым решающим днем и самым страшным днем войны. Немцы бросили на крепость все, что они только могли бросить. В этот день мы находились у того же подъезда, в том же здании, где и писали первый приказ. Я был ранен и находился в обороне у одного из окон здания. Взрывом был обвален потолок здания и меня придавило обвалом, когда я стал помнить себя, то был уже в окружении немцев среди других боевых друзей крепости. Ваш отец, полковой комиссар Фомин Е.М., тогда еще был с капитаном Зубачевым в другом отделении здания. По рассказам очевидцев, комиссар Фомин был без сознания, когда немцы ворвались в занимаемое нами здание. В этот день постигла участь, которая на всю жизнь оставшимся в живых легла черной печатью или лишившая жизнь.

Ваш отец, полковой комиссар Фомин Ефим Моисеевич был первым организатором обороны крепости и до последних минут борьбы верил сам и внушал бойцам победу советского оружия над фашизмом. В последние минуты боя он был в простой красноармейской фуфайке, в гимнастерке со знаками отличия и с пистолетом «ТТ», когда пробегал по линии обороны мимо меня и других боевых товарищей, воодушевляя стоять насмерть. Лицо его тогда уже было бледное. В этот момент я видел его в последний раз, затем последовало то, о чем я писал выше (взрывом он был оглушен и контужен, но скоро пришел в память).

Обычай фашистских извергов снимать головные уборы и сортировать по волосам, стриженных в одну сторону, и с волосами — в другую. Из последующих рассказов в лагере точно было установлено, что полковой отец — Фомин Е.М. был расстрелян фашистами у первого форта по пути через деревянный мост от крепости к гор. Тирасполю. Там был своего рода «сборный пункт», и подлая часть, самая малая из числа проходивших 45-дневный сбор «западников», которые еще 22. VI выбрасывали белые простыни в окна, но были частью уничтожены, из рассказов очевидцев, указала на Вашего отца и его звание. Я точно не могу припомнить, но, может быть, это поможет Вам… 

Вечной и светлой памятью будет это, политое чистой кровью верного сына партии и советского народа, место.

Для того чтобы немножко представить Вам, насколько был мужественен Ваш отец, скажу несколько слов второстепенного порядка. С 21.VI вечера до последнего дня обороны бойцы свели по одной «жмени» (так мы говорили тогда) сырого зеленого гороха. Вашему отцу досталась тоже порция, но он отдал ее раненым. Ефиму Моисеевичу разведчики приносили и другие «подарки» (хлеб, булочки), хотя это было в граммах, но он ни разу не съел, а отдавал со словами: «Вы — наша сила, товарищи бойцы, без Вас я не смогу защищать крепость, поэтому делитесь сами и кушайте, будет, обязательно настанет день, когда мы соберемся за круглый большой стол, покушаем и выпьем». У нас не было и воды; пили то, что выпустит товарищ. Так было.

Еще раз прошу извинить, что мало и плохо написал. Вы должны понять меня, что воспоминания пережитого очень… волнует меня, и, несмотря на прошедшие 10 лет, все встает перед глазами волнующее, страшное.

19. VII.52 

Источник: ЦМВС ДФ Б-4/271 письмо Филя A.M.»

Сегодня память о Ефиме Фомине хранит внук…

217

Образ Фомина изображен в лучших художественных фильмах об обороне  Брестской крепости.

vva3boj50usgmof9ez9rvdty2nx5nhe0

M_JjiiLFvtg

А в самой Брестской крепости, неподалеку от Холмских ворот, прибита мраморная мемориальная доска, на которой написано, что здесь погиб полковой комиссар Фомин. Сюда часто приносят цветы…

XyW_UDOvrR8

Светлая Память этому Человеку…

49_big117349864_101

Реклама

5 thoughts on “Ефим Фомин. «Комиссар, комиссар, улыбнитесь…»

  1. Борис Поляк

    В Краснодарском крае СССР (в районе Сочи) проживали и проживают ветераны Внликой отечественной, призванные оттуда перед войной и служившие в Брестской крепости . Они рассказывали на встречах с населением о Е.М.Фомине . Его гибель была благороднейшим поступком. Каким именно , могут рассказать эти ветераны. Попросите их.

  2. Григорий

    В детстве я встречался с майором Гавриловым, героем обороны крепости — помню его рассказ о Фомине, и фотографии эти из книге Смирнова тоже памятны с юности. Спасибо Вам за то, что написали о Ефиме Фомине так душевно. Счастлив узнать, что у него жив сын, есть внук. Значит, не выкосили его род нацисты!

  3. Cофья

    Род не выкосили. Мы внуки двоюродной сестры Ефима Фомина. И у нас уже тоже есть внуки. С детства мы знали про нашего героического родственника. Наша бабушка Елизавета Фомина посещала место гибели Ефима Моисеевича в Брестской крепости. Ее там встречали с большим уважением. Мы живем в Москве, Питере, Казани и Израиле.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s